myview  
 
29.06.2017 г.  
Главная arrow Литера arrow Проза arrow Ю.Друнина "Алиска"
Главная
My view
Астрология
Женщина
Женщина и М
Изюминки
Литера
Музыка
Психология
Самореализация
Тантра
Успех
Фэн Шуй
Форум
Кто он-лайн


Ю.Друнина "Алиска" Печать E-mail
08.05.2006 г.

Это небольшая повесть - необычный жанр для поэтессы Юлии Друниной. На меня повесть произвела большое впечатление - не ожидала я столько чувств, переживаний, тоски в простом рассказе о лисенке. Я поискала эту повесть в интернете - не нашла, а хотелось бы, чтобы не я одна знала о ней :)

 

АЛИСКА

 

Приручи меня!

Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня.

Экзюпери

Однажды моя дочь-восьмиклассница рассказала мне о собаке, которая якобы «пытается сама себя продать».

С этим странным созданием Аленка встретилась на так называемом Птичьем рынке, куда бегала каждое воскресенье. Там продавали всякую живность: птиц, рыб, морских свинок, собак.

По взволнованному рассказу дочери я представила себе картину этой своеобразной купли-продажи.

...Псы сидели рядом с хозяевами возле высокого каменного забора. Взвинченные необычной обстановкой и предчувствием какого-то предательства, они нервно облаивали каждого проходящего. Да еще хозяева незаметно горячили их, как, по рассказам, цыгане когда-то горячили лошадей. Ведь чем злее собака, тем больше ей цена — будет хорошим сторожем.

Лишь одна немыслимо худая, мосластая, неухоженная овчарка сидела возле забора без хозяина. Она с завистью смотрела вслед каждому своему собрату, уходящему с новым владельцем, и тоскливые ее глаза, и нерешительно виляющий хвост, и вся ее напряженная поза говорили — нет, кричали: «Возьмите и меня, пожалуйста! Прошу вас!»

Но рынок не могло заинтересовать что-либо, не имеющее денежной стоимости. Собака, сама себя продающая или, вернее, отдающая, — это что-то непонятное и даже подозрительное. Неважно, что она вроде бы овчарка... Знаем мы таких овчарок...

Три воскресенья приходила Аленка на рынок и каждый раз видела бедолагу на том же месте, у каменного забора. Лишь глаза ее становились все безнадежнее, и мослы выпирали все сильнее...

Конечно, услышав этот рассказ, мы всей семьей тут же постановили, что усыновим псину, независимо от ее, так сказать, «национальности» — будь она хоть чистокровной дворнягой.

И вот мы пробираемся сквозь толпу людей и животных. Гомон, лай, щебет. Глаза у меня разбегаются.

Вдруг в кольце рвущих поводки, охрипших псов вижу на снегу небольшого, с кошку, перепуганного зверька песчаного цвета. Громадные ярко-желтые глаза, пружинистое тельце, роскошный хвост и тонкие ножки, задние в форме «икса».

Шею зверька опоясывал самодельный ошейник. Цепочку держал щуплый и тоже перепуганный подросток: получил, должно быть, дома нагоняй за непрошеного нахлебника.

Я присела на корточки и погладила зверька. Он прижал уши. «Осторожно, укусит!» — закричал подросток. Но зверек уже был у меня на руках. Сердце его отчаянно колотилось, тельце сотрясалось крупной дрожью. Еще бы! Столько переживаний для дикого зверя!

Но я не воспринимала его как «зверя» — очень уж он был несчастным. К тому же считала его детенышем. Лишь впоследствии мы с удивлением узнали, что это молодая, но вполне взрослая лисица особой степной породы — корсак.

В энциклопедии про их брата, корсака, сказано так: «Похож на обыкновенную лисицу, но меньше по размерам (длина тела 50 — 60 сантиметров, хвоста — 25 — 35 сантиметров)... Распространен в пустынях и полупустынях Азии и Юго-Восточной Европы. В СССР — от Северного Кавказа на восток до Забайкалья, на север — до 50° северной широты. Приносит большую пользу истреблением грызунов...»

В благодарность за эту «большую пользу» человечество нещадно уничтожает корсаков: к несчастью, они, как поясняет энциклопедия, «имеют промысловое значение — используется шкурка».

...Итак, испуганный корсачок оказался у меня на руках, а десятка — в руках юного бизнесмена.

Я четко отдавала себе отчет в серьезности сделанного шага. Дело было не только в тех организационных трудностях, которые вырастают как грибы, когда вы берете в цивилизованный мир существо из другого — дикого — мира и не желаете держать его в тюрьме, то есть в клетке. И не только в том пронзительном чувстве личной ответственности, которое не дает вам покоя.

Главное, что отношения с «братьями нашими меньшими» почти всегда кончаются трагически. «Другой мир» мстит тем, кто нарушает его законы.

Я хотела узнать у мальчика, как зовут зверька, откуда он взялся, где жил, что ел. Но в это время на меня вихрем налетела Аленка, сопровождаемая тем самым псом, из-за которого мы приехали на рынок. Пес, как это ни странно, действительно оказался овчаркой и выглядел тихим, симпатичным доходягой. Он был смертельно рад, что его наконец «купили», и шел за девочкой как приклеенный. Тут же с ходу пса нарекли Тихоней — Тихоном, Тишкой, а лису — Алисой, Алиской.

Между тем хозяина Алиски и след простыл...

Так мы никогда и не узнали, откуда она взялась, как появилась в наших северных широтах. Пришла, притопала длинными своими ножками из каких-то неизвестных краев, из смутных детских сказок...

Я шла сквозь глазеющий на нас рынок, прижимая к себе дрожащую Алиску, а какая-то бойкая девчонка вертелась у меня под ногами, назойливо спрашивая: «Теть, а теть, зачем вы ее купили? На воротник, да?»

Аленка засунула под шкаф желтую куриную ногу с грозно загнутыми когтями: мы не знали еще, чем кормить Алиску, но догадывались, что она не вегетарианка. Вскоре раздалось похрустывание. Дочка заглянула под шкаф — хруст сейчас же сменился кашлем. Мы испугались: не подавилась ли Алиска? Но вскоре стало понятно, что этот кашель один из способов корсаков выражать свои эмоции — гнев средней степени.

Другой способ Алиска продемонстрировала, когда в комнате появилась наша Киса — взъерошенная и недоумевающая. Ее встревожил запах дикого зверя.

Алиска тут же выскочила из-под шкафа и залилась пронзительным щенячьим лаем. Это была уже высшая степень гнева.

Киса в ответ «сделала верблюда». Я поспешила унести ее, фыркающую и негодующую.

Таким же пронзительным лаем встретила Алиска и Тихоню, которого мы привели к ней для официального знакомства. Когда их везли с рынка, от волнения они не замечали друг друга. Но здесь, в комнате, получив полную свободу передвижения и пообвыкнув немного, Алиска почувствовала себя хозяйкой. Добродушный Тишка с комическим изумлением смотрел на маленькую нахалку, яростно его облаивающую. Ведь он мог пришибить ее одной лапой. И на этот раз знакомство не состоялось. Пса пришлось увести.

(Забегая вперед, скажу, что в условиях тесной московской квартиры мне так и не удалось наладить мирное сосуществование лисы, кошки и собаки. Пришлось на время отдать Кису одним знакомым, а Тишку — другим.) ...Дав должный отпор Кисе и Тихону, «победительница» стала знакомиться с мебелью — тщательно обнюхивать каждый стул, каждое кресло, каждую ножку стола. Потом она вскочила на кресло, стоящее возле окна, оперлась передними лапами на подоконник и с великим любопытством уставилась на заснеженный московский двор. Этот маневр она повторяла много раз. За окном начиналась свобода...

Я налила супа в маленькую, но глубокую керамическую пепельницу и предложила его Алиске. Она понюхала суп и выразила свое отношение к нему с предельной ясностью: присела на пепельницу и со снайперской точностью пустила в нее струйку. Мы были шокированы. Что за манеры?!

Потом я узнала, что на воле лисы всегда так метят свои кладовые. Но ведь все-таки предварительно они зарывают их в землю. А за неимением земли Алиска обходилась и без нее. Инстинкт...

Впрочем, я подозреваю, что здесь сыграло роль удивительное чувство юмора Алиски. Хулиганка много раз повторяла свой номер с «ночным горшком», но почему-то всегда только с той едой, которая ей не нравилась...

Чем становилось позднее, тем оживленнее делалась Алиска. Она белкой носилась по комнате, прыгая на стулья и спрыгивая с них. Ведь лисы — ночные животные. Но мы-то — дневные и, ложась спать, решили запереть разошедшуюся Алиску в совмещенном санузле. Однако провести наше решение в жизнь оказалось не так-то просто.

Весь день, входя и выходя из столовой, мы с панической быстротой закрывали дверь, боясь, что юркая корсачишка проскользнет в коридор, а оттуда — и в другую комнату. Вполне достаточно было того, что в столовой уже бил в нос специфический запах зверинца.

А Алиска пыталась распространиться по всей квартире и делала это со всей лисьей хитростью, настырностью и изворотливостью.

Но когда она увидела, что дверь в коридор открыта, выманить ее из столовой стало невозможно.

Я привязала к нитке кусочек мяса и, играя с Алиской, как с котенком, постепенно вытягивала приманку в коридор. Патрикеевна выбегала из столовой, но как только кто-нибудь пытался захлопнуть дверь, легко опережала его и снова оказывалась недосягаемой. Веселая, довольная, хорошенькая, озорно блестя раскосыми «модными» глазами и ухмыляясь раскрытой до ушей пастью, она явно насмехалась над нами.

До двух часов ночи пришлось нам «играть» с Алиской. Сложное приспособление, результат коллективной инженерной мысли, — веревка, один конец которой был в руках у Аленки, а другой привязан к дверной ручке, — тоже помогло не сразу. Алиска успевала проскользнуть в столовую раньше, чем дверь захлопывалась.

Наконец ловушка сработала. А возможно, Алиске просто надоела вся эта возня. Во всяком случае, она оказалась водворенной в совмещенный санузел.

Возбужденная приключением с Алиской, я долго не могла уснуть и в конце концов приняла снотворное. Только стала засыпать — какой-то грохот. Я вскочила. Мне представилась неожиданная картина. Стоя в умывальнике на задних лапах, передними Алиска методически сбрасывала с висевшей над ним стеклянной полочки то, что там стояло, — стакан с зубными щетками, зубной порошок, мыло, шампунь, одеколон, крем. Все это летело в раковину и на пол, разбивалось, рассыпалось.

Лисичка неторопливо повернулась ко мне. Ее лукавая морда была в зубном порошке. И опять она широко, от уха до уха, ухмылялась.

Я сделал необходимую уборку и вынесла в коридор все, что могло быть сдвинуто Алиской с места. Потом приняла еще две пилюли снотворного и уснула, радуясь, что теперь-то Алиска обезоружена — ей нечем греметь.

Но, увы, моя радость, как и мой сон, были недолгими. Я недооценивала лисьей изобретательности...

Проснулась я от какого-то странного скрежетания. Чертыхаясь, встала и застукала Алиску в тот момент, когда она скатывалась с края ванны вниз, внутрь, примерно так же, как дети скатываются с горки на салазках. При этом «ребенок» пускал в ход (для торможения, наверно) свои длиннющие когти, которые и производили разбудивший меня скрежет.

Было совершенно ясно, что эти «катания с горки» Алиска не прекратит до утра — до времени, когда придет ее «ночь». Или придумает вместо «горки» еще что-нибудь.

Что делать? Алексей предложил не слишком мягкий, но единственно возможный способ укрощения строптивой: посадить ее на ночь на цепочку.

Не желая портить отношения с Алиской, я коварно подсунула роль тюремщика мужу. И вот уже руки Алексея в зловещих черных перчатках крепко держат извивающегося, кусающегося и царапающегося чертенка. Через минуту Алиска затихла. Ласково с ней разговаривая, я прикрепила к ошейнику длинную цепочку и закрепила ее за трубу, проходящую сзади унитаза. Не слишком-то это выглядело красиво, но что было делать?

Алексей осторожно опустил корсачка на пол. Алиска рванулась — цепочка не пускает. Тогда она начала отчаянный бег вокруг агрегата, к которому ее «приковали». Цепочка обмоталась вокруг унитаза один раз, второй, третий... И вот уже Алиска поневоле стоит на задних лапах, точнее, почти висит, полузадушенная, с вытаращенными глазами.

Разумеется, нам срочно пришлось снимать ее с «виселицы»...

Что же все-таки делать? Завтра утром мне нужно быть в издательстве, будет трудный разговор и серьезная работа. Необходима ясная голова, а где ее взять? Надежды на сон никакой, да еще тройная доза снотворного.

—  Знаешь что, — предложил Алексей, — я заберу Алиску в спальню, а ты ложись в кабинете на диване. Если ты еще заткнешь уши ватой, то, возможно, отоспишь свое снотворное. А у меня, как тебе известно, сон такой, что даже Алиска мне не помешает.

—  Спасибо,  — ответила я,  — другого выхода все равно нет. — И хотела отстегнуть цепочку от Алискиного ошейника.

—  Э, нет, — торопливо остановил меня Алексей, — все же Алиска — не заяц, а хищник. Что-то мне не хочется спящему оставаться в ее власти. Проснешься, например, без носа... Давай лучше сделаем так: прикрепим Алиску к радиатору. Там ей уже не удастся повеситься.

Сказано — сделано. Алиска водворена в спальню — «прикована» к батарее отопления. Никаких возможностей шумно развлекаться. Рядом только блюдечко с водой.

Но дух узницы не был сломлен. Первым делом она изо всей силы ударила лапой по блюдечку и, конечно, разбила его. Затем, натянув до предела цепочку, встала на задние лапы, а передними подцепила мою вязаную кофту, висящую, как мне казалось, в безопасности на спинке кровати. Она рванула кофту зубами и когтями раз, другой, и... вот уже от любимой кофты остались лишь клочья.

Но и это было только цветочками. Алиска нашла еще одну хорошую возможность насолить нам. Своими длинными острыми когтями она стала яростно соскребывать обои с того места стены, которое ей было доступно.

И вот со стены содрано все, что можно, даже больше, чем можно.

Алиска притихла на минуту, обдумывая, по-видимому, дальнейший план действий. И вдруг с отчаянной яростью набросилась на цепочку, решив... перегрызть ее. Затея, на наш взгляд, безнадежная. Но поражала неукротимость этого существа. И больно слышать скрежет зубов о железо.

Я ушла в кабинет. Легла, заткнула уши ватой, скрежет стал тише, но не прекращался. И я не могла спать. А шел уже четвертый час ночи...

Вдруг все стихло. «Ну, думаю, славу Богу, смирилась». И я наконец уснула.

Утром, вопреки ожиданиям, проснулась в блаженной тишине. Кинулась в спальню. Толкаю дверь, она не открывается — закрыта изнутри на ключ. Почему? Стучу.

—   Сейчас открою,   —  отвечает Алексей каким-то странным голосом. — Только входи осторожней. Не выпусти Алиску.

—  Как это, интересно, я могу ее выпустить? Вместе с радиатором, что ли?

—  В том-то и дело, что Алиска... сорвалась.

—  Как «сорвалась»? — спрашиваю я, проскальзывая в спальню и быстро захлопывая дверь.

—  Очень просто: перегрызла цепочку.

—  Вот это зубки!

—  А дальше начался настоящий цирк. Алиска стала носиться по комнате, буквально как «сорвавшаяся с цепи». Прыгала с кровати на кровать, бегала прямо по мне.

—  Ну, а дальше?

—  Я смотрел на циркачку, смотрел, а потом глаза у меня начали слипаться. Ну и уснул. Только, на всякий случай, прикрыл нос рукой.

—  Где же она теперь?

—  Под кроватью. Спит. Устала...

Через два дня после воцарения у нас Алиски я увидела, что с лисичкой неладно. Презрев подстилку (жарко!), бедняга лежала на боку на холодном кафеле и тихо постанывала. Дыхание у нее было лихорадочным, нос сухим и горячим.

Я повезла ее в ветеринарную лечебницу. Алиска сразу же стала центром внимания посетителей. Даже великолепный мраморный дог потерял своих поклонников.

Но лисичка была равнодушна к успеху. Ей становилось все хуже и хуже. Нам уступили очередь, и как только заплаканная, но уже улыбающаяся старушка вынесла спасенного кота-алкоголика, подавившегося резиновой пробкой от валерьянки, я с «ребенком» на руках вошла в кабинет звериного доктора.

Дрожащему «ребенку» прежде всего бесцеремонно подняли хвостик и поставили термометр. Он показывал 44,5! Это очень много даже для животных, у которых температура тела выше, чем у людей.

Потом врач тщательно выслушал больную и объявил диагноз: двустороннее крупозное воспаление легких.

Должно быть, Алиска простудилась на Птичьем рынке. Ведь она долго сидела там без движения на снегу, жадно вдыхая морозный воздух широко раскрытой от волнения пастью.

—   Положение серьезное,  — сказал звериный доктор. — Нужно бы колоть пенициллином. Но у дикого зверя от укола может случиться шок. Поэтому попробуем вылечить больную таблетками. Как ее зовут?

—  Алиска.

—  Так, Алиса. А фамилия?

—  Фамилия? — с недоумением повторила я.

—  Ну, как ваша фамилия? — нетерпеливо спросил ветеринар.

Я назвалась, врач выписал рецепт. По дороге домой я заехала в аптеку и, развернув, увидела, что в графе «фамилия, имя, отчество больного» было написано черным по белому «Лиса Алиса Друнина»!..

На повестку дня встал вопрос, как заставить Алису Друнину принимать отвратительнейшее на вкус снадобье. Веселенькая задача — три раза в день перехитрить лису!

Я втиснула таблетку в кусок сырой печенки, предварительно сделав в ней надрез. В первый раз хитрость моя удалась — больная проглотила и еду, и лекарство. Правда, вид у нее после этого был огорошенный и недовольный: «Что, мол, за гадость ты мне подсунула?»

Во второй раз Алиска печенку съела, а таблетку вышелушила.

В третий раз она просто отказалась от еды. Наотрез. И снова лисичка неподвижно лежала на боку, пропустив между задними ножками-иксами потерявший пушистость хвост, и тихонько, как некапризный ребенок, постанывала.

Я обмакивала палец в теплое молоко и насильно всовывала его Алиске. И когда лисичка давно уже выздоровела, я порой протягивала ей указательный палец, она осторожно брала его в пасть, держала минуту в зубах и тихо отпускала.

...Было ясно, что заставить Алиску глотать таблетки невозможно, а без лекарства она погибнет. И снова я помчалась в ветлечебницу.

— Ну что же, — сказал врач, — рискнем, сделаем укол.

Сестра оттянула Алиске заднюю лапу, доктор поднял шприц с толстой иглой... Я затаила дыхание, опасаясь шока: все-таки Алиска — дикий зверь. Но, к счастью, все обошлось благополучно.

Лисичке стало лучше. Однако возить ее три раза в день на уколы было, конечно, невозможно. Тогда муж принял героическое решение. Он, никогда в жизни не прикасавшийся к шприцу, согласился сам делать Алиске уколы.

И вот я держу на коленях настороженную, что-то подозревающую лисичку. Алексей наполняет шприц, потом осторожно оттягивает правый «иксик», мажет его йодом и энергично втыкает в него иглу. Алиска вздрагивает и старается увидеть, кто это так предательски ее «укусил». А лекарство почему-то не идет. Незадачливый лекарь, морщась, вытаскивает иглу и снова оттягивает Алискину лапу. В этот момент я обнаруживаю свою правую руку в... пасти у Алиски. Одновременно с моим открытием Алексей делает укол. Закрываю глаза: ведь Алиска запросто перегрызла металлическую цепочку! Почему же она должна церемониться с одним из мучителей, ни с того ни с сего делающих ей больно? И откуда может знать лиса, что это, так сказать, «боль во спасение»?

Но она, видимо, понимала это каким-то десятым чувством. А может быть, просто безгранично доверяла мне. В момент укола Алиска только чуть-чуть сжала зубы...

Дело пошло на поправку. Симптомов выздоровления было много, а главный — серия пакостей. Когда Алиска совершила первую из них, мы поняли, что все в порядке.

Дело было так. Во время междугородного телефонного разговора я вдруг почувствовала, что говорю в пустоту. Ни собеседника, ни зуммера. Что случилось? Линия не повреждена. Аппарат в порядке. Розетка тоже. Стали проверять сантиметр за сантиметром провод. И тут увидели — в одном месте он прокушен знакомыми острыми зубками...

Из несчастного, никому не нужного зверька, дрожащего от страха и холода на Птичьем рынке, Алиска как-то сразу превратилась в домашнего идола, которому радостно поклонялась вся наша маленькая семья.

Каждый старался завоевать ее расположение, и я очень гордилась, что, несомненно, преуспела в этом.

Только мне разрешала Алиска брать себя на руки, хотя первую минуту всегда дрожала крупной дрожью и поджимала ушки: инстинкт дикого зверя боролся в ней с привязанностью к человеку.

Только у меня принимала Алиска еду прямо из рук, скусывая ее с удивительной деликатностью, — я никогда не опасалась за свои пальцы.

Как-то Алексей решил по моему примеру накормить Алиску таким же образом. Он протянул ей кусочек печенки. Лисичка милостиво приняла подношение, аккуратно положила его на пол и тут же сделала молниеносный выпад, символически хватанув своего «кормильца» за палец: не подкупишь, мол, не на такую напал! После этого она неторопливо, с достоинством принялась есть...

Дочку Алиска просто терроризировала — охотилась за ее ногами, пытаясь укусить. Алена, вооруженная веником, передвигалась по квартире странными громадными прыжками. Часто слышались ее отчаянные вопли: «Мать, на помощь!»

Почему Алиска так невзлюбила Аленку?! Кто знает! Может, была в ее жизни какая-нибудь злая девчонка, внешне похожая на мою дочь — такая же длинная, лохматая, с громким голосом и резкими движениями, — которая изводила ее...

А может быть, Алиску просто раздражали порывистость Аленки и ее манера громко разговаривать? Кто знает!

Я-то стала двигаться и говорить с величайшей осторожностью. Знакомые утверждали, что теперь, с появлением Алиски, я не хожу, а скольжу на полусогнутых, не жестикулирую, а делаю пассы, не говорю, а воркую...

Друзья иногда спрашивали меня, почему я держу в квартире дикое, а не домашнее животное... Ведь с ним столько хлопот!

В ответ я только пожимала плечами. Почему? Да потому, что это доставляет мне радость! Мне доставляет радость завоевывать любовью непослушное, недоверчивое существо и видеть, как между нами протягиваются все новые и новые нити.

Мне радостно знать, что, как только я, возвращаясь домой, захлопну дверцу лифта, Алиска насторожит ушки, пискнет тоненько-тоненько, как сверчок, и бросится, словно собачонка, к двери. Правда, когда я войду в переднюю, она, в отличие от собаки, сделает вид, что выскочила вовсе не ко мне, а просто так, по своим делам. Очень уж мы горды!

Но мне нравится именно эта ее гордость, сдержанность, независимость. И тем ценнее каждое проявление ее чувств.

Сколько радости может, например, доставить одно только движение дикарки — неожиданный прыжок к тебе на колени, когда ты сидишь вечером, ссутулившись, на диване, усталая, недовольная собой, замороченная нескончаемыми своими человеческими делами!

А проказы? Разве матери меньше любят своих малышей, если даже порой те и изводят их?..

Вообще натура у Алиски была обезьянья. Она не могла не пакостить — рвать, ломать, грызть. Поэтому в наше отсутствие и ночью Алиска имела право пользоваться только своими «персональными апартаментами» — совмещенным санузлом и коридором. Однако она не сдавалась и совершала регулярные подкопы под двери жилых комнат. Однажды утром мы с ужасом обнаружили, что половина паркета в коридоре аккуратно, по досочке разобрана...

Когда мы бывали дома, Алиска или приглашалась в гости, или прорывалась в комнату сама. Беда заключалась в том, что она вечно выискивала себе какие-нибудь труднодоступные уголки и устраивала там «квартиру» со всеми удобствами, включая самые интимные...

Иногда Алиска позволяла себе совершенно невероятную вольность — вытаскивать себя за свой роскошный хвост из-под шкафа. Грозно кашляла, скалила зубы и огрызалась, однако все-таки давала себя извлечь на свет Божий.

Но что было делать, когда она каким-то образом забиралась внутрь дивана и располагалась там между пружинами, как в норе? Сначала в этих случаях нас выручал грозный «дядя Пылесос» — так почтительно величали мы нашего спасителя. Едва он начинал завывать, Алиска пулей вылетала из дивана и с вытаращенными глазами мчалась в ванную, на свою подстилку. Но через некоторое время она попривыкла, обнаглела и стала злобно кашлять на «дядю», а потом даже пыталась его укусить.

Но больше всего нам досаждала острая вонь зверинца, мгновенно пропитавшая всю квартиру и даже лестничную клетку.

Изгнать «Алискин дух» было невозможно — он отличался какой-то сверхъестественной стойкостью.

В тот период своей жизни большую часть времени я проводила на четвереньках с тряпкой в руках. А вымытое место поливала... зубным эликсиром. В аптеке очень удивлялись, когда я закупала снадобье десятками флаконов.

Один мой приятель, побывавший в Индии, сделал мне бесценный подарок: палочки сандалового дерева. Мы прозвали это дерево «антилисом». Теперь перед приходом гостей я окуривала комнаты: зажигала одну или две ароматные палочки. Они медленно тлели, по квартире полз удивительно приятный одурманивающий дымок. Пахло далекой загадочной Индией, таинственными храмами и... Алиской. Ее не брал никакой «антилис».

Мысль о неизбежной разлуке повисла в воздухе сначала в виде легкого облачка, потом в виде безнадежной неотвратимой тучи. Все члены нашей семьи постепенно склонялись к этому грустному решению. Я сопротивлялась дольше всех, но сдалась, когда услышала в метро: «Глаза намазала, а несет от нее, прости Господи, как от козла». Этими ядовитыми словами какой-то вредной старушонки был подписан приговор Алиске...

Но что делать, как поступить, куда пристроить дорогую нашу вонючку так, чтобы ей было хорошо? Относительно, конечно. Существо, насильно вырванное из своего родного мира, не может быть вполне счастливо в другом...

Сердобольные, но ничего не смыслящие «в зверином вопросе» люди советовали отпустить Алиску на волю.

Сделать это — значило бы погубить изнеженного тепличной жизнью, не умеющего добывать себе пищу зверька.

Правда, некоторые знатоки уверяли, что уже через несколько дней Алиска одичает и приспособится к суровым условиям свободы. Возможно, возможно... Но вся беда в том, что вряд ли она проживет эти «несколько дней»: ее сразу же прихлопнут бравые охотники...

Зоопарк? Но пристроить туда обыкновенного корсачка невозможно. Вот если бы Алиска была гепардом или вараном с острова Комодо!

О живом уголке при школе или другом детском заведении я не хотела и думать. Большой детский (и не только детский) коллектив не может быть однородным. Среди хороших, добрых, любящих животных ребят всегда найдется несколько несмышленышей или просто злючек. А достаточно даже одного такого «исключения из правил», чтобы испортить жизнь беззащитного зверька. Особенно если этот зверек — дикарь и гордец. Разумеется, морской свинке или кролику неплохо живется и в клетке...

Что же все-таки нам делать с Алиской? — А почему бы ей не стать киноактрисой? — вдруг спросил муж. — Примерно в ста километрах от Москвы есть звериный Голливуд. В Петушках. Называется зверобазой Центральной студии научно-популярных фильмов. Зверям там лучше, чем где-либо. И есть возможность стать кинозвездой.

Из всех вариантов разлуки этот все-таки казался мне наименее неприемлемым. К тому же я, как и всякая мамаша, в глубине души была уверена, что моя хвостатая дочка — безусловный талант.

Великое переселение было назначено на ближайшее воскресенье. Оно наступило. Волнение наше передалось Алиске. Она вдруг наотрез отказалась идти на руки. Я ничего не могла с ней сделать. Загнанная в ванную, Алиска заняла круговую оборону — с какой бы стороны я ни подошла, всюду меня встречали ее острые зубы. Пришлось прибегнуть к помощи Алексея, к его толстым черным перчаткам. Бедная Алиска защищалась как могла, и это было тягостно. Но когда она смирилась и тихо лежала в длинной хозяйственной сумке, специально приготовленной для нее, стало еще тягостнее. Появилось сознание предательства...

Путешествие в электричке прошло без всяких происшествий. Алиска ехала не «зайцем», а на законном основании: я с достоинством протянула контролеру ее персональный собачий билет. Контролер, добродушный старичок, прощелкнул его, а потом поинтересовался: «Какой породы будет собачка?» Не моргнув глазом, я ответила, что «корсаковой». Контролер уважительно заметил, что это, должно быть, какая-то очень редкая порода — он о такой и не слыхивал. Я подтвердила, что, мол, да, это действительно очень редкая порода. Сознаться, что Алиска лиса, я не решилась, поскольку не знала, можно ли провозить без клетки таких пассажиров.

Петушки встретили нас заснеженным покоем — зообаза казалась на редкость безлюдной. Во влажном воздухе было разлито смутное предчувствие неблизкой весны.

Директор звериного Голливуда был явно разочарован Алиской. Ему нужна была подруга для большого красного лиса — приближался февраль, время лисьих свадеб. А вместо рослой, сильной самки, матери будущего семейства, появилась наша замухрышка.

Но, несмотря на свое разочарование, директор был приветлив и с Алиской, и с нами. Мы познакомились с его помощницей — худой пожилой женщиной в тяжелых солдатских сапогах.

— Пора загонять ваших деток, — сказал ей директор.

— Каких деток? — поинтересовались мы.

— Эта женщина — мать милого семейства. Она воспитала трех волков. «Детки» обожают ее, но ко всем другим относятся, как и положено волкам.  Поэтому только она может перегонять их на ночь из вольера в закрытое помещение.

Уже темнело, мы торопились на поезд, настоящее знакомство с Петушками было отложено до следующего воскресенья.

Обычно время в Москве несется с космической скоростью. Но эти семь дней были какими-то особенными...

Я беспокоилась: сможет ли Алиска жить на морозе — не простудится ли снова?

Директор зообазы утверждал, что нет. Ведь не станет же она сидеть неподвижно, как тогда, на рынке. И быстро акклиматизируется...

Неделя наконец прошла. Наша встреча с Алиской была невеселой. Нет, нет, ничто не угрожало ее здоровью. Но смотреть на нее было больно.

Во-первых, я никогда не видела Алиску в клетке — не дай Бог вам увидеть друга за решеткой...

Считается, что корсаки почти не поддаются дрессировке. К такому выводу пришли, по-видимому, люди, общающиеся с ними только в определенные часы и только в положенном месте — на манеже, в клетке и т.п.

Но мы жили с Алиской бок о бок, так сказать, одной семьей. Она общалась с нами все время, каждую минуту видела нас, слышала наши голоса и шаги. Ее любили, о ней заботились, и с каждым днем Алиска становилась все более и более ручной, все ближе подпускала нас к себе.

А здесь, в Петушках, она была посажена в камеру, то бишь в клетку-одиночку, незнакомые ей двуногие существа появлялись рядом только для того, чтобы бросить кусок конины или убрать клетку.

И за неделю Алиска потеряла почти все, что приобрела за месяц жизни в нашей семье.

Помните «Остров Моро» Герберта Уэллса? — фантастический рассказ о зверях, которых некий доктор делал почти людьми путем сложных операций. А потом, со временем, они постепенно теряли все свои человеческие качества: начинали лаять, вместо того чтобы говорить, хватали пищу ртом, снова опускались на четвереньки...

Я вспомнила этот странный и грустный рассказ, глядя на понурую, отчужденную, одичавшую Алиску.

Правда, увидев нас, она оживилась, вскочила и издала свой знаменитый клич, а вернее, писк радостного изумления — «дала сверчка». Но этим ее чувства и ограничились.

Я вошла в клетку — она была большой, как для крупного зверя, метра три-четыре. Алиска сначала не хотела принимать угощения из моих рук, потом все же осмелилась — брала, но тут же отскакивала. Алиска меня боялась! О том, чтобы она разрешила взять себя в руки, не могло быть и речи.

Из разговора с директором я поняла, что как актриса она ему не нужна. Значит, снова встал на повестку дня проклятый вопрос: что делать? Неужели смириться, дать Алиске навсегда уйти в сумерки одичания? Ведь она была так одинока! Люди, отобрав у нее степь и свободу, дали взамен только железную клетку.

А другие обитатели Петушков не переживали, по-моему, никаких трагедий. Даже волки, которые, как известно, «все в лес смотрят». Три здоровенных лба прыгали, ласкаясь, как собачонки, на худенькую немолодую женщину в тяжелых сапогах, пытаясь лизнуть ее в лицо и выкусить зажатое в ее руках лакомство — черные сухарики. Это волки-то!..

Невеселые, ломая голову над тем, как быть с Алиской дальше, вернулись мы в город. И тут кто-то из друзей дал мне дельный совет:

— В Уголке Дурова есть корсак. Пристрой туда свою корсачиху — пусть их поженят. Кончится и ее одиночество, и твое беспокойство. К тому же будешь иметь очаровательных внуков.

Ну что же, я не прочь стать бабушкой! И, может быть, театральная карьера Алиски будет удачнее кинематографической: я имела в виду знаменитый театр зверей.

К тому же улица Дурова, где находится Уголок, — не Петушки, не надо тратить на путь туда и обратно целый день.

Но захотят ли еще там принять нашу невесту? Не посчитают ли этот союз неравным? — какая-то необразованная, не имеющая родства корсачиха, фи!

Сватом был делегирован Алексей. Он принес положительный ответ. Ура! Может быть, судьба нашей неприкаянной Алиски наконец устроится!

В первый же свободный день мы поехали в Петушки. Отдать-то Алиску нам отдали, но вот взять ее оказалось не так-то просто. За последние дни она превратилась в настоящего дикого зверя. Мы долго и мучительно ловили это обезумевшее от страха существо, решившее, по-видимому, дорого продать свою жизнь. Даже очутившись на руках Алексея, Алиска, в противовес прежней своей манере сразу же затихать, не переставала вырываться, царапаться и кусаться. Алексей с трудом справлялся с ней и пару раз едва успел отстранить свое лицо от ее острозубой пасти.

Неужели Алиска совсем забыла нас, неужели она так ничего и не вспомнит?..

До станции было минут двадцать ходьбы. За это время Алиска успокоилась и даже разрешила уложить себя в ту самую длинную хозяйственную сумку, которая служила ей тарой при путешествии в Петушки.

В поезде Алиска укачалась и уснула. По тому, что она вздрагивала и прижимала уши, когда я прикасалась к ее надутому, как барабан, животику, было ясно: он у нее сильно болит.

Были и другие несомненные признаки того, что у малышки разболелся живот... Я конфузилась и краснела, Алексей улыбался одними глазами, соседи вели себя по-разному, каждый в соответствии со своим характером и понятиями о приличии. Одни сидели с каменными лицами, другие подшучивали над нашим плохо воспитанным «ребенком», третьи ему сочувствовали.

Двери внутри нашей квартиры были распахнуты настежь. Сегодня Алиске разрешалось бегать где угодно. Но она, увы, не воспользовалась этой возможностью, а снова, как когда-то, улеглась в ванной на бочок, пропустив хвост между «иксами» и тихо постанывая. Больно! Я подумала, что ее недавняя вспышка ярости тоже могла быть отчасти выражением этой боли.

А утром нам опять пришлось проделать знакомый путь в ветлечебницу — нельзя же, в самом деле, везти невесту на смотрины в таком плачевном состоянии!

Невесте поставили клизму, приласкали, расспросили меня о ее житье-бытье. И странное дело: рассказывая об Уголке Дурова, я вдруг поняла, что мои слушатели относятся к этому проекту без восторга. Да и сама я почему-то почувствовала себя немного Иудой. Нечто подобное испытывает, наверное, женщина, сначала усыновившая ребенка, а потом старающаяся от него избавиться...

В Уголке Дурова невеста должна была два-три дня провести в карантине, то есть в отдельной клетке.

Мне показали жениха. Он был великолепен. Крупнее Алиски чуть ли не в два раза, с роскошным хвостом.

Однако «квартирные условия» были у него незавидные: клетка маленькая.

Правда, там стоял домик со снимающейся крышей и «лабиринтом» — это значит, что изнутри домик разделялся на две половины не доходящей до потолка перегородкой. Корсачок попадал сначала в первую «комнату», потом уже во вторую и там чувствовал себя в безопасности. На воле лисы всегда строят себе «двухкомнатные квартиры».

Конечно, после Петушков Уголок Дурова казался микроскопическим. Киношным звездам жилось вольготнее, чем театральным. Да это и понятно. В распоряжении Уголка, находящегося на одной из оживленнейших столичных улиц, было только небольшое закрытое помещение, заменяющее тропики обезьянам и другим теплолюбивым животным, да прилегающий к нему маленький двор.

Алиске не предстояла жизнь в хоромах. Но, как известно, «с милым рай и в шалаше».

Когда через пять дней (грипп помешал мне сделать это раньше) я снова пришла в Уголок Дурова, то с огорчением и удивлением увидела Алиску по-прежнему одну. Она казалась похудевшей, понурой, вялой. Миска с супом была полна и даже не перевернута — Алиске не хотелось хулиганить.

Почему же все-таки ее не посадили к жениху? А ведь февраль уже на исходе, кончается месяц лисьих свадеб...

Мне сообщили, что Алиску вообще не подсадят к корсаку, поскольку «фактом своего присутствия она сорвет всю дрессуру».

Вот те и на! Зачем же тогда я затеяла эту канитель с переселением из Петушков? Только для того, чтобы Алиска сменила просторную клетку на тесную?

В полной растерянности возвратилась я к Алиске. Ее не было на месте — унесли на эту самую «дрессуру».

Дождавшись ее возвращения — в специальной переносной клетушке, — я спросила юную дрессировщицу, берет ли она уже Алиску на руки?

— А зачем? — равнодушно ответила девушка вопросом на вопрос. — Я этого и не буду никогда делать.

Из дальнейшего разговора с ней я поняла, что понятие «ручная» и «дрессированная» вовсе не одно и то же. А раньше я допускала, что ручная лиса может и не быть дрессированной, но не предполагала, что дрессированная может не быть ручной.

Оказывается, может. От нее добиваются желаемых действий чисто механическим путем, путем создания условных рефлексов: дернула, например, зубами за веревочку, получай награду — кусочек мяса.

Но, должно быть, моя Алиска ничего не знала о теории условных рефлексов: хотела бы я посмотреть, как добьется от нее чего-либо человек, которого она не любит, которому не доверяет! А первый и необходимый признак ее доверия — разрешение брать себя на руки.

И затем процесс обучения четвероногих актеров построен в основном на подкупе. А одна из доминирующих и, на мой взгляд, привлекательнейших черт Алиски — неподкупность.

Мне стало ясно, что и театральной звезды из нее не получится.

Но допустим, что Алиску и заставят сделать тот или иной трюк — жизнь ее не станет от этого менее грустной и одинокой. Люди не стремились установить с Алиской душевный контакт. По-своему они, возможно, были правы: звериный театр существовал и без этого.

Домой я пришла расстроенная. Мы снова оказались у разбитого корыта.

А тут еще мой грипп перешел в воспаление легких, и почти месяц выпал у меня из жизни.

Разумеется, мой первый после болезни визит «в свет» был визитом в Уголок Дурова.

С волнением втягивала я в еще покалывающие легкие острый запах зверинца. Слегка кружилась голова — то ли от слабости, то ли от весеннего дурмана.

В поисках Алиски я долго бродила между клетками по грязному подтаявшему снегу.

— Идемте, я покажу вам вашу корсачиху, — позвала меня юная дрессировщица.

Внешне Алиска мало изменилась. Разве что немного похудела да вылиняла. Но внутренне... Сказка про грустный опыт доктора Моро подходила к финалу. В клетке лежал угрюмый и какой-то погасший зверек. Он был только корсаком, попавшим в неволю, и никем больше. В нем ничего не осталось от Личности, от ни на кого не похожей Алиски. Все контакты между ней и мною были порваны. По-моему, Алиска даже не узнала меня.

Впрочем, в последнем я все-таки ошибалась. Когда, не надеясь на успех, а так, на всякий случай, я протянула Алиске сквозь прутья свой указательный палец, она, вспомнив что-то, осторожно взяла его в зубы и подержала несколько мгновений.

Потом Алиска ушла в свой домик и больше уже не показывалась. Лежала, наверное, прижав ушки, во второй «комнате» и думала что-нибудь вроде: «И ты, Брут!»

Эпизода с пальцем мои нервы не выдержали. К великому своему стыду, я, на глазах у несколько даже смущенной таким взрывом чувств юной дрессировщицы, разревелась, как девчонка. Только немного возьму себя в руки, опять обжигает воспоминание об Алискиной ласке и о том, как потом, словно опомнившись, она повернулась и ушла в свой домишко... А тут еще, как на грех, и носовой платок куда-то задевался!

Такой, донельзя зареванной и несчастной, меня застал Алексей — мы с ним назначили свидание около Алискиной клетки. Сначала он испугался — что случилось? — а потом, поняв все, решительно сказал: скоро лето, что мешает нам поселить ее на даче? А там видно будет. И возьми, пожалуйста, мой носовой платок...

 

Ты в ответе за всех, кого приручил

Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил.

Экзюпери

Я рассказываю об Алиске, а на планете гремят военные бури и взрывы классовых боев.

На грозном глобальном фоне — хрупкий силуэт маленькой степной лисички с ножками «иксом». Стоит ли писать о ней, не слишком ли это камерно?..

Человек всегда остается человеком. Всегда живы в нем и благородная любовь к природе, и чувство прекрасного, и рыцарские чувства — желание защитить того, кто нуждается в защите.

Если порой Человек и забывает о своей человеческой сущности — горе ему.

...Несколько лет тому назад, в один и тот же день, в один и тот же час, на всей огромной территории Китая затрещали трещотки, загремели барабаны, затрубили трубы. Все многомиллионное население страны, и стар и млад, размахивая руками и вопя, вышли из своих домов для того, чтобы привести в исполнение дьявольски остроумный и дьявольски жестокий план.

И трещотки, и барабаны, и трубы, и вопли служили одной цели — поднять с места и не дать снова сесть миллиардам «злостных вредителей» — воробьев. Они могут держаться в воздухе лишь очень короткое время.

И вот в страшной панике заметались над головами людей насмерть перепуганные птицы. А люди все бесновались, адская какофония не утихала. И одно за другим разрывались крошечные сердца, один за другим падали на землю бездыханные взъерошенные комочки. Дети хлопали в ладоши и визжали от восторга, довольные, потирали руки взрослые.

Вскоре все было кончено. В Китае не осталось ни одного воробья.

Однако результаты этого избиения, этой воробьиной «варфоломеевской ночи» оказались неожиданными. Люди были быстро и строго наказаны за свою жестокость: обрадованные отсутствием воробьев, на поля хлынули тучи насекомых. Посевы гибли. Голод полз по стране. И пришлось завозить в Китай из другой страны маленьких верных крылатых друзей...

Наверное, точно подсчитано, какой материальный урон понесли тогда китайцы. Но кто подсчитает, какой урон понесли души их детей во время этого прекрасно организованного убийства?

Отношение к «братьям нашим меньшим», к существам, всецело от нас зависящим, — пробный камень для каждого. Но я совсем не хочу сказать, что всякий человек, питающий слабость к животным, — хорош.

Бывшие узники фашистских лагерей смерти хорошо знают, что изверги, некогда травившие их овчарками, часто нежно и искренне любили этих самых овчарок и вообще всяких там собачек и кошечек.

Все это так. Далеко не каждый питающий слабость к животным — хорош! Но я уверена, что каждый жестоко с ним обращающийся — плох.

Мы сняли дачу у некоей бабы Мани и переехали туда со всем зверинцем — Алиской, Тихоней и Кисой. На участке мы поставили собачью конуру — шикарный дом для Алиски и обнесли его с четырех сторон металлической сеткой — получился просторный вольер.

Через три дня после новоселья я очень удивилась, увидев внутри вольера... Тишку, увлеченно играющего с Алиской. Лисичка теребила пса за уши, шутливо покусывала его за ноги, носилась вокруг, как маленький веселый чертенок, и даже вскакивала ему на спину, как заправский кавалерист.

Надо сказать, что в жизни своей я не встречала более добродушного и общительного создания, чем Тихон. На даче он сразу же пытался подружиться со всеми — даже с ежами, ночью притопывающими из леса. Попытки эти всегда кончались для Тишки одинаково: окровавленным носом и разбитыми надеждами. Но он не терял веры, что следующий фыркающий комочек все-таки поймет его...

Первая попытка этого Неисправимого оптимиста подружиться с Кисой едва не стоила ему глаз.

В дальнейшем их отношения строились так. При встречах носом к носу Киса «делала верблюда» и завывала отвратительнейшим голосом, а Тихон «не замечал» ее. Он невозмутимо шествовал своим путем с выражением достоинства на морде, отвернув ее, однако, в сторону и полузакрыв глаза. Совсем не лишняя предосторожность. Будучи в особенно дурном настроении, Киса, как фурия, вцеплялась в морду бедного добряка. Но и тогда Тишка только пытался стряхнуть с себя злючку, не причинив ей вреда. Он был слишком благороден для того, чтобы бить женщин.

Киса молниеносно покорила сердца всех окрестных котов. Дача бабы Мани осаждалась влюбленными кавалерами разных мастей. Одни висели на деревьях, как экзотические плоды. Другие, подобно изваяниям, украшали изгородь. Третьи, понахальнее, через отверстия, сделанные в фундаменте, чтобы дом «дышал», проникали к нам в подпол и устраивали ночные концерты.

Однажды, при помощи самодельного «лассо», Аленка поймала там наиболее настырного Кисиного поклонника и через люк в кухне почти вытянула его из подпола. К сожалению, «лассо» захлестнулось не вокруг лапы ухажера, как это было задумано, а вокруг его шеи. Кавалер, выпучив глаза, хрипел, а девочка не могла его отпустить: удирая с длинной веревкой на шее, бедняга мог бы зацепиться за что-нибудь и удавиться. Осторожно и терпеливо, сантиметр за сантиметром Аленка выуживала упирающегося кота, как рыбак выуживает громадную сопротивляющуюся рыбинку...

Когда — еще в Москве — у Кисы появились «кисята», соседи моментально разобрали их, так как они были «все в мать». Такие же пушистые, хорошенькие.

Обнаружив исчезновение своих детей, Киса почему-то посчитала виновником этого похищения бедного Тихона. Вот тогда-то она впервые попыталась вцепиться ему в глаза.

А нежное сердце Тихони алкало дружбы. И вот судьба снова свела его с Алиской...

Но как все-таки пес попал в вольер? Перепрыгнул? Однако высота его почти два метра!

Ладно, посмотрю, как он будет выбираться обратно.

Оказывается, очень просто — как кошка, цепляясь когтями за ячейки сетки. Нельзя сказать, что это было слишком грациозно — я воочию убедилась, что такое «собака на заборе».

Теперь Тишка мог в любое время дня и ночи приходить в гости к своей подружке. Встречи эти обычно проходили по одной и той же схеме. Увидев приближающегося Тихоню, Алиска от избытка чувств начинала беспорядочно метаться по вольеру. Метание это продолжалось до тех пор, пока Тишка не плюхался на землю уже в Алискином царстве и тут же бросался следом за лисичкой, вдохновляемый честолюбивой мечтой поймать ее за хвост. Обоих охватывал невероятный спортивный азарт. Порой Алиска вдруг круто меняла курс, и не успевающий затормозить Тишка врезался на полном ходу в угол вольера.

Алиска была неутомима в своих проказах. Тихон уставал: язык до земли, пыхтит, как паровоз. Он растягивался на полу и засыпал. Алиска безрезультатно теребила дружка, потом забиралась к нему на спину, как на матрац, и тоже засыпала.

На шум «битвы» часто прибегала Киса. Взобравшись на один из столбов, она маячила там, как часовой на вышке, не сводя с «дерущихся» громадных желтых глаз. Она явно «болела» за Алиску и страшно волновалась, когда ей казалось, что лисичка сейчас попадет в зубы кровожадного пса. В эти моменты горб ее вырастал до максимальных размеров, шерсть вставала дыбом, завывание шло на самой высокой ноте — вот-вот бросится на Тихоню. Мне приходилось в последний момент хватать ее на руки...

Я кормила Алиску и Тишку вместе, из одной миски. Первой всегда начинала есть хозяйка вольера. Тишка, облизываясь, деликатно стоял в стороне, терпеливо дожидаясь, пока подружка отвалится от миски. Но подружка оказалась жадиной. Ее угнетала мысль, что невозможно слопать все самой, она торопилась, захлебывалась, глотала целиком громадные кусищи.

Будучи, увы, не в силах одна одолеть то, что я принесла в расчете на двоих, Алиска выхватывала из миски кусок побольше и, держа его в зубах, начинала метаться по вольеру. Дружба, мол, дружбой, а табачок врозь.

Но и закопав наконец свое сокровище, она через минуту снова впадала в панику, разрывала землю, хватала мясо и опять носилась с ним по вольеру.

А Тихон невозмутимо наблюдал за Алиской, потом так же невозмутимо разрывал лапами и носом ее кладовые.

Однажды я чистила вольер, Алиска заигрывала со мной,  хватая зубами то за полу куртки, то за брюки. Тихоня вертелся снаружи. И вдруг я заметила, что он застыл на месте, уставившись куда-то странным взглядом. Проследив направление этого взгляда, я тоже на мгновение застыла. Оказывается, я забыла закрыть вольер на задвижку. Алиска, разумеется, тотчас заметила мою оплошность и вышла наружу. Не успела я сообразить, что предпринять, как Тишка сделал прыжок к Алиске, она рванулась от него, и началась сумасшедшая гонка. С воплем «Тихон, назад!» я выскочила из вольера — испугалась, что пес загонит Алиску на чужой участок. Трудно ли ей проскользнуть сквозь изгородь? А там могут быть нормальные, не похожие на нашего Тишку собаки, которые разорвут корсачишку на клочки... И как вообще теперь поступить, как загнать Алиску обратно в клетку? И почему бы сейчас не броситься прямо в лес, к которому одним своим боком примыкает участок бабы Мани?

К счастью, послушный Тихон почти сразу повиновался мне — подбежал, задыхаясь и роняя слюну. Я схватила дрожащего от возбуждения пса за ошейник и поволокла его привязывать. Потом, в ужасе, со спринтерской быстротой вернулась на место катастрофы, на ходу крикнув своим в открытое окно: «Алиска сбежала!»

Что же теперь делать, что можно сделать?.. Какой неожиданный и грустный финал! И именно сейчас, когда все так хорошо устроилось.

Я бросила тоскливый взгляд на вольер и не поверила своим глазам. Там на крыше домика спокойно возлежала Алиска и настороженно смотрела на нас своими громадными раскосыми глазищами.

После этого я решилась выпускать Алиску на волю: я не сомневалась, что она вернется домой.

— Да, один раз Алиска вернулась, — соглашался Алексей, — но я считаю это чудом. А где гарантия, что чудо повторится?

Гарантия? Какая тут может быть гарантия? Интуиция плюс некоторое понимание Алискиного характера — вот и вся моя гарантия.

Я отодвинула дверцы вольера... Вы думаете, что Алиска пулей вылетела на свободу? Нет, она тут же предположила, что это провокация, и решила на нее не поддаваться.

Но трудно противостоять зову свободы, особенно когда знаешь ее вкус. Алиска начала колебаться. Она то выходила «за порожек», то снова заскакивала назад. И наконец...

Я никогда не видела зрелища прелестнее этого первого знакомства Алиски со свободой. Она не шла и не бежала. Она все время взлетала ввысь, как фонтан: вероятно, просто боялась, что из-за высокой травы не увидит опасности, но выглядело это как какой-то причудливый, очаровательный, ни на что не похожий танец. А траектория движения Алиски напоминала и беспорядочный полет мухи, и порхание бабочки. Это действительно был танец, славящий свободу и весну.

А весна собиралась вот-вот перейти в лето. Припекало солнце, воздух гудел и звенел, сладко пахло медом, горько пахло полынью.

Алиска старалась держаться поближе ко мне — не так страшно. А при малейшей тревоге — треснет ли сучок, долетит ли с улицы чей-то голос — опрометью мчалась «спасаться» в вольер.

Вскоре, воспользовавшись очередной паникой Алиски, я снова задвинула за ней дверь. Первая прогулка продолжалась не более десяти минут.

На следующий день Алиска чувствовала себя на воле гораздо увереннее. Теперь уже не она не бегала за мной, а я за ней. И «спасалась» она гораздо реже — «акклиматизация свободой» шла быстрыми темпами. На этот раз «узница» оставалась на воле минут двадцать.

В третий раз я выпустила Алиску из вольера рано утром, нарочно не покормив ее после ночи, и решила так делать всегда. Голодная, она скорей вернется, особенно если в нужный момент я положу на крышу домика какое-нибудь остро пахнущее лакомство.

Теперь Алиска чувствовала себя на воле, как рыба в воде. Она носилась по участку за бабочками, так же безрезультатно подстерегала явно поддразнивающих ее сорок, из-за засады неожиданно «нападала» на меня. Но главным ее занятием было изводить несчастного Тишку.

Во время Алискиных прогулок пса приходилось привязывать: иначе он сразу бы загнал ее на чужой участок или в лес. Чтобы Тихон не слишком переживал свое унижение, мы натянули между двумя осинами проволоку, вдоль которой он и бегал взад-вперед, громыхая цепью, как каторжник кандалами. Этой цепью нам пришлось заменить его поводок — тоже из-за Алиски.

Дело в том, что она придумала себе веселую игру. Мгновенно поняв полную беспомощность привязанного Тихони, лисичка издали, со скоростью экспресса, мчалась прямо на него. Пес волновался, повизгивал, нетерпеливо переступал с лапы на лапу в ожидании того счастливого момента, когда он сможет схватить свою подружку. Вот Алиска поравнялась с Тихоном. Он делает стремительный рывок, поводок натягивается до предела — того и гляди оборвется. Сейчас Алиска будет поймана. Но плутовка рассчитала все с математической точностью. Ее хвост мелькает буквально в одном миллиметре от пасти пса, и вот она уже сидит с довольным видом — провела дружка! Рот до ушей, язык высунут, глазищи смеются. А Тишка, с силой отброшенный назад натянувшимся поводком, озирается с глупым видом. Через две минуты представление повторяется снова... Конечно, никакой поводок не смог бы долго выдержать таких испытаний на прочность. Вот и пришлось заменить его цепью.

Порой за расхулиганившейся Алиской хмуро наблюдали две недоброжелательные фигуры — баба Маня и Киса. Первая, как всегда, поджимала губы и бормотала «не положено», вторая, как всегда, «делала верблюда» и завывала.

Однажды Алиска решила сломать лед в отношениях с этим сердитым существом. Весело и доверчиво направилась она к Кисе. Чем больше сокращалось расстояние между ними, тем горбатее становилась маленькая пушистая фурия, тем пронзительнее делалось ее завывание.

Но Алиску это не остановило. Вот до Кисы оставалось всего три метра... два... один... Ее завывание стало походить на сигнал воздушной тревоги. В последний момент нервы мои не выдержали, и я схватила Кису на руки, так и не узнав, что было бы дальше...

Поначалу, носясь по участку, Алиска все-таки косила одним глазом в мою сторону, стараясь не выпускать меня из поля зрения. И стоило мне зайти в вольер и положить на крышу домика что-нибудь вкусное, как она моментально появлялась там.

Так продолжалось около месяца. Но потом ей стало не хватать нашего участка. Алиска исчезала на час, а порой и на три. То один, то другой сосед видел ее у себя. Я начала беспокоиться, особенно после того, как «левый сосед» сказал, что Алиска играла с его щенком. Само по себе это, разумеется, прелестно, но что, если она, например, задумает поиграть со здоровенной черной догиней, принадлежащей «правому соседу»?

Однажды Алиска вернулась позже обычного, и вид у нее был какой-то подозрительный — одновременно довольный и виноватый. Она не дотронулась до еды, быстро проскользнула в свой домик и не отзывалась на приглашение выйти.

Через некоторое время пришла всезнающая баба Маня и разразилась гневным монологом:

—  Алька-то ваша что наделала! Всех курей у В. (она назвала фамилию одного писателя) передушила. Горла все перегрызла, паскудница, и положила рядком, аккуратно так. А людям-то какое разорение! Нет, ты мне скажи — разве это положено? Не по-ло-же-но!

—  Баб Мань, а откуда известно, что это Алиска?

—  Кто же еще? Да и видали ее! Не отперетесь!

Я и сама понимала, что «не отперусь»... Говоря откровенно, я не очень осуждала Алиску. Нечего писателям разводить кур, не их это дело. Но я боялась, что выступления Алиски против частнособственнических пережитков закончатся печально...

И вот случилось то, чего мы так боялись: Алиска не вернулась.

Уже кончался длинный летний день, уже темнело, а ее все не было. Мы всей семьей молча бродили вокруг клетки.

Не вернулась Алиска и утром. По-видимому, случилась какая-то беда.

В полдень, как всегда без стука, вошла баба Маня и сердито сказала:

—  Петровы велели, чтоб вы свою Альку забирали. Мы с Аленой вылетели в чем были за калитку. Нужная нам дача была почти рядом, через три дома.

Хозяйка рассказала:

—  Я была на террасе, когда вдруг услышала страшный лай. Вижу, к нам в сарай ворвалась целая свора собак — три или четыре, я хорошенько и не разобрала. Ну, я схватила ведро с водой и к ним. Дорогие гости уже сцепились в углу в один клубок. Я закричала и окатила их водой. Убежали. Я тоже хотела уходить, как вдруг вижу: из угла высунул морду и уставился на меня какой-то зверь. А какой — в полутьме не успела разобрать. Я испугалась и выскочила из сарая. Прибежал муж, разглядел зверя и говорит: «Да на нем ошейник! Это же соседский лисенок!»

Мы пошли в сарай. Алиска долго не хотела выходить к нам. Потом откуда-то появилась, но долго не давалась в руки — видно, здорово ее напугали собаки. Когда глаза мои привыкли к темноте, я заметила, что левое ушко у нее было разорвано...

Другая соседка рассказала нам, что она видела, как три собаки гнали по улице Алиску, а она кричала «человеческим голосом...».

Из рассказов других очевидцев я восстановила в деталях всю эту историю.

Это была история об обманутом доверии. Началась она с того, что наша неисправимая авантюристка отправилась, как всегда, на поиски приключений. Она весело поиграла с добродушным «левым щенком» и в прекрасном настроении потопала своими «иксиками» дальше.

Она пробиралась с участка на участок, всюду находя для себя что-нибудь занимательное. И вдруг — какая удача! — она увидела трех зверей, которые, несомненно, были родственниками Тихона и «левого малыша», хотя внешне не походили ни на того, ни на другого.

Весело и непринужденно направилась Алиска к этой троице. Дурочку не остановило даже то, что при ее приближении собаки зарычали, как не останавливало раньше завывание Кисы. Она, уже привыкшая к доброте, просто не представляла себе, что кто-то может ее обидеть. А псы эти были обыкновенными псами и обладали нормальными собачьими инстинктами. Они видели приближающуюся лису, слышали запах дикого зверя. Сначала ее нахальство ошеломило их, они замерли. А Алиска была уже совсем рядом. Она завиляла хвостом, предлагая поиграть с ней. И вдруг маленькая пушистая собачонка бросилась на нее, собираясь вцепиться в горло. Алиска увернулась и только почувствовала, как ей обожгло левое ухо. С лаем бросились на нее и два других пса. Алиска еще не успела ничего сообразить, как ноги сами понесли ее прочь. Она бежала в ужасе и ничего не понимала — почему, за что? А за ней бежала ее смерть в образе трех разъяренных псов.

Алиска мчалась уже из последних сил, мчалась к себе домой. Вот она поравнялась с нашей дачей, но... калитка закрыта. А времени на то, чтобы найти дыру и пролезть в нее, нет. Псы вот-вот схватят ее. Тогда-то Алиска и закричала человеческим голосом — может быть, звала нас на помощь...

После этого происшествия не могло быть, естественно, и речи о том, чтобы выпускать Алиску на волю. Ее вселенная снова ограничилась вольером.

Зато она еще теснее сблизилась с Тихоном. Друзья стали неразлучны, и мы не могли на них нарадоваться. Но вот однажды я услышала жалобный щенячий плач. Кто жалуется, кого обидели?

Оказалось, плакала Алиска, которую в самый разгар игры вдруг покинул Тихоня. Она пыталась лезть по сетке вслед за уходящим дружком. Но больше чем на полметpa лисичке не удавалось взобраться. Она падала вниз, и карабкалась снова, и снова падала....

Этот отчаянный плач я слышала все чаще и чаще. Научившись одолевать Алискин вольер, Тишка использовал свой опыт и для преодоления изгороди, окружающей дачу. Удержать его было невозможно: по поселку бродили легкомысленные четвероногие дамы, то и дело раздавался многоголосый лай, вспыхивали собачьи бои.

Порой Тихон исчезал на двое-трое суток и возвращался отощавший, искусанный, несчастный.

Придя домой, Тихон виновато проползал на брюхе путь от забора до конуры. Несколько дней он отлеживался, зализывая раны — физические и душевные. Потом все повторялось сначала.

Алиска стала вялой, угрюмой, непохожей на себя.

И вот однажды, нагулявшись, Тихоня как ни в чем не бывало снова появился в вольере. Мы ожидали взрыва восторга со стороны Алиски. Но она и ухом не повела—в буквальном смысле этого слова. Напрасно пес заигрывал с ней, пытаясь вовлечь в обычную веселую возню. Алиска только скользнула по нему пустыми глазами, широко зевнула и неторопливо затрусила в свой дом.

Раннее утро. В руках у меня миска с едой.

Завидев меня, проголодавшаяся за ночь лисичка начинает метаться по вольеру. А когда я вхожу внутрь, она прыгает на меня, как веселая собачонка, и от нетерпения дергает зубами подол моего платья.

Затем я чищу вольер, а Алиска мне мешает: с ожесточением набрасывается на грабли, которыми я выгребаю загрязненное сено, «мышкует», охотясь за моими ногами.

Потом я беру работу и, если позволяет погода, ставлю в вольер легкий раскладной столик с обгрызанными Алиской ножками и такой же раскладной стул.

Я не хочу терять ни одного часа контакта с Алиской — ведь каждый час работает на меня, сближая нас.

И затем мне хорошо думается здесь, в вольере. Странно, но факт: его сквозные стены ограждают от суеты и забот.

А корсачишка, которая требует к себе внимания, яростно набрасываясь то на ножки, то на мои ноги, не мешает внутренней сосредоточенности. Я рассеянно вожусь с ней, продолжая думать о своем. Мне радостно, что есть на свете существо, которое я могу защитить от всех невзгод.

(Так мне казалось тогда. Как будто можно защитить кого-нибудь от неумолимой связи закономерного и случайного, ранее называемого судьбой!..)

Иногда я брала Алиску с собой в лес. Приходилось нести ее, как младенца, на руках — к поводку она так никогда и не привыкла. Алиска обожала эти прогулки. Ведь она была любопытна, как мартышка, а в лесу на каждом шагу столько интересного.

Однажды мы отправились с ней в обычную нашу прогулку. Стоял тихий грустноватый полдень бабьего лета. Уже поразъехались дачники, лес отдыхал от транзисторов. Мы шли по прямой, как автострада, просеке. Светились стволы берез, слепило небо, оглушала тишина. И вдруг — женский крик. Я оглянулась. По просеке прямо на нас молча карьером летел громадный, ростом с теленка, лохматый белый пес. Я узнала Пирата — свирепую южную русскую овчарку.

Не только местные мальчишки обходили стороной роскошный яблоневый сад, охраняемый Пиратом, но и взрослые люди, отнюдь не претендующие на чужие яблоки, боязливо косились на ограду, вдоль которой, скаля желтые клыки, метался здоровенный, до глаз заросший белой косматой шерстью зверь.

И вот это страшилище летело сейчас на нас. Следом, сильно отстав, бежала на высоченных шпильках толстая, рыхлая дама. Она кричала, размахивая поводком, пес зловеще молчал.

Расстояние между нами катастрофически сокращалось. Спасаться бегством было глупо — опаснее, чем оставаться на месте и попытаться занять Пирата светскими разговорами до тех пор, пока не прибудет хозяйка с поводком. И главное — стараться не показать своего страха.

Но Алиска еще успеет удрать. Не преподносить же мне ее как на блюдце. Необходимо сейчас же выпустить корсачишку. Даже если я никогда уже не увижу ее больше...

Я опустила Алиску на землю. Оказавшись на воле, она скользнула в кусты и тут же исчезла — ищи-свищи!

А пес то ли не заметил ее бегство, то ли я показалась ему более привлекательной добычей: он не изменил направления атаки. И продолжал бежать молча, без лая. Это было особенно жутко.

Я встала спиной к старой толстой березе. Между мной и псом оставалось не больше двух метров. «Пират, миленький, дорогой, — заворковала я противным заискивающим голоском, — не трогай меня, пожалуйста...»

Пес остановился, и я, ободренная его замешательством, продолжала уже более уверенно: «Ты же такой красивый, такой умный, такой добрый...»

В этот самый момент я увидела, что Пират изготовился для прыжка и метит мне прямо в горло. Первый прыжок был недостаточно высок. Не знаю, как мне удалось увернуться от второго.

С ужасом ждала я третьей атаки, одним глазом следя за спешащей изо всех сил хозяйкой Пирата. Страх придал ей энергии, но все-таки она должна была опоздать. Да и справится ли эта дама со своим разъяренным псом?..

И вдруг Пират, уже приготовившийся к прыжку, взвыл. Я не поверила своим глазам: в его заднюю ногу впилась, как бульдог, моя маленькая отчаянная лисичка...

Пират молниеносно обернулся, однако клыки его щелкнули вхолостую. Алиска уже мчалась от него, задрав свой пушистый хвостище. В таком виде она становилась короче в два раза, и, разумеется, в нее было в два раза труднее вцепиться. Конечно, Пират, забыв обо мне, бросился за Алиской.

Я перевела дух и ближайшей дорогой побежала домой. У меня не было никаких сомнений, что Алиска легко уйдет от Пирата. Но вот вернется ли она домой?

Когда я вбежала в вольер, Алиска спокойно возлежала на крыше своего домика, лишь бока ее вздымались выше обычного. И весь ее вид — и ленивая поза, и полузакрытые глаза — говорил: «А что, собственно говоря, случилось? Я поступила как всякая уважающая себя лиса. У нас, в пустынях и полупустынях Азии и Юго-Восточной Европы, не принято покидать друга в беде».

Пришел дождливый октябрь, давно уехала в школу Алена, а мы с Алексеем все сидели на даче, не зная, что делать с Алиской: было ясно, что совместное существование с ней в городе невозможно. И здесь жизнь сама разрешила эту проблему.

В конце месяца мы уехали в командировку и скрепя сердце отдали своих зверей на милость нашей хозяйки — бабы Мани.

Старуха терпеть не могла «Альку», не понимая, как можно возиться с животным, от которого нет никакой, как она выражалась, «прибыли».

Вернувшись через три недели, я застала Алискин домик пустым. Бросилась к бабе Мане. Она встретила меня радостным монологом: «Убегла Алька-то. Через пару деньков после вас. Прихожу это я утром, как положено, с миской. Сейчас, думаю, выскочит и начнет на меня кашлять. Это в благодарность-то!.. Гляжу, не выскакивает, а дверь вольера чуток приотворена. Я это, значит, запамятовала ее с вечера закрыть на задвижку, а Алька-то, хитрюга, видать, учуяла такое дело... Да чего вы убиваетесь? Радоваться надо — развязала руки. Ведь забот вам с ней было!»

Со времени исчезновения Алиски прошло уже более двадцати дней. Я не сомневалась, что она, если только не погибла сразу, не единожды возвращалась к себе домой. Но на даче была только баба Маня...

Однако всего вероятнее, что первый же день свободы был для Алиски последним днем ее жизни. Ни собаки ни охотники не пощадили бы ее, слишком доверчивую для того мира, в котором она вдруг оказалась. И ведь Алиска не умеет добывать себе пищу...

Ни на что не надеясь, я все-таки положила на крышу ее домика кусок мяса. Утром мясо оставалось на месте.

На другую ночь мясо исчезло, но на подходе к нему в грязи четко отпечатались кошачьи следы...

Мы уехали в город.

На всякий случай я попросила бабу Маню оставлять на крыше домика что-нибудь для Алиски. Но если старуха это и делала, то, должно быть, лишь подкармливала какого-нибудь одичавшего кота, брошенного дачниками на произвол судьбы.

Я снова уехала в первую же подвернувшуюся командировку. Возвратясь, жила в городе. И лишь в конце марта приехала как-то на дачу бабы Мани.

День был сияющий, весенний. Воспоминания уже немного потеряли свою остроту. Все стирается в конце концов в памяти сердца... Вот только вольер я старательно обходила.

А ночью мне приснилась Алиска. Я проснулась от ее голоса — высокого, похожего на писк сверчка звука, выражающего у нее радостное изумление.

Я зажгла свет, почитала, снова уснула. А утром на рыхлом снегу с бьющимся сердцем увидела тоненькую цепочку следов, бегущую к дому, к тому окну, рядом с которым стояла моя кровать. Маленькие, пятипалые, они были невероятно похожи на Алискины.

Неужели лисичка жива, неужели какие-то смутные воспоминания, брезжущие в сумерках ее сознания, привели Алиску к даче именно в то время, когда я была там?

Но, возможно, следы эти оставил какой-нибудь другой зверек — ведь за изгородью сразу же начинался лес. Пожалуй, даже лучше, если другой. Страшно представить, что рядом бродит существо, осужденное на вечное одиночество, существо, никому не нужное, кроме тебя, и навеки для тебя потерянное, существо, за которое ты «навсегда в ответе», потому что приручил его, а потом не смог уберечь.

Алиска... Пришла неизвестно откуда, ушла неизвестно куда. И я никогда уже, никогда не узнаю, кто оставил свои следы на рыхлом снегу в ту мартовскую ночь...

1973

 

 

 
 
Изюминки
"Однажды Сократ встретил путника, который обратился к нему с просьбой:
— Расскажи мне, какие люди живут в Афинах — я хотел бы обосноваться в этом городе.
— Хорошо, — ответил Сократ, — но сначала ты рас­скажи мне, что за люди в твоем городе.
— Знаешь, в моем городе жизнь тяжела: алчность, за­висть, воровство, нищета... потому-то я и ищу себе дру­гое пристанище.
— Сочувствую тебе, но в Афинах ты не найдешь ниче­го нового. На твоем месте я продолжил бы поиски где-нибудь в другом месте, — сказал мудрый Сократ.
Через некоторое время он встретил другого путника, который также хотел посмотреть на Афины. Сократ за­дал ему тот же вопрос, что и первому страннику, и чело­век ответил:
— О, жизнь в моем городе прекрасна! Все люди уважа­ют друг друга и помогают один одному. Они приветливы и чистосердечны. Я просто хотел узнать, как живут люди в других городах.
Со всей своей мудростью Сократ промолвил:
— В Афинах живут такие же люди. Иди в город, и ты увидишь все, что ожидал здесь встретить.
Помните: куда бы человек ни отправился, он всегда берет с собой свои мысли, идеи, взгляды и мировоззре­ние. Нам нужно работать над собой, чтобы изменить собственное восприятие окружающей действительности.
Главное в этой жизни не сами события, а то, как мы на них реагируем".
Читать        Купить в Ozon.ru

 

 
Последние новости на сайте










Powered by Mambo 4.5.1


Rambler's Top100 Женский портал, женских каталог, все для женщин! История изменения тИЦ