myview  
 
17.12.2017 г.  
Главная arrow My view arrow Памяти Юлии Друниной
Главная
My view
Астрология
Женщина
Женщина и М
Изюминки
Литера
Музыка
Психология
Самореализация
Тантра
Успех
Фэн Шуй
Форум
Кто он-лайн
Сейчас на сайте находятся:
1 гость


Памяти Юлии Друниной Печать E-mail
08.05.2006 г.

Юлия ДрунинаСидела-думала, что бы следующее интересненькое выложить на сайт. Наверно, надо что-нибудь полегче, а то всякие самореализации, зависимости, эмансипации – ужас, просто! ;) Захотелось немного лирики…

Любимых поэтесс у меня немного – правда, думаю, поэтесс в отличие от поэтов и в принципе намного меньше. Хотела добавить на сайт несколько стихотворений Вероники Тушновой, но рука потянулась и за Юлией Друниной. Листая страницы, я вспомнила достаточно тяжелое, грустное, какое-то тянущее чувство после прочтения книги с ее стихами – человек, прошедший войну, и так и не позволивший себе оставить войну в прошлом. Мне нравятся ее стихи, нравится энергия, искренность, но так мало радости в них, света – в основном, тематика войны, потерь.

Юлия Друнина родилась 10 мая 1925 года и, возможно, могла дожить до наших дней, если бы смогла смириться со смертью мужа Алексея Каплера и научиться жить в новом перестроечном мире. Она пережила мужа на 12 лет, но потом сама решила уйти из жизни (20 ноября 1991 г .).

Думаю, в канун Дня Победы и годовщины со Дня рождения Юлии Друниной, она более чем достойна того, чтобы о ней вспомнили.

 

"Мне уходить из жизни - с поля боя..."

 

Судьба поэта всегда драматична — где бы и когда бы он ни родился. В России же — то ли из-за нашей особой, может быть, даже биологической связи с ней, то ли из-за ее извечной многострадальности — дорога поэта нередко перерастает в дорогу на Голгофу. Ему, ведомому по жизни провидением, ему, пишущему Любовь всегда с большой буквы, однажды, на переломе собственного бытия, начинает катастрофически не хватать свежего воздуха. Когда же оба пика этих переломов — исторического и личного — совпадают, лишь последний выдох таланта парит, дрожа и замирая, над только что написанными стихами.

...Двадцатое ноября 1991 года выдалось сырым и пасмурным. Тропинка от скромной дачи к гаражу достаточно коротка. Но и она, эта короткая тропинка, хранила долгую память о том, как то поспешно, то неторопливо проходили по ней в течение четверти века два человека: два неразлучных, два заполнивших до отказа друг другом совместную жизнь, два адресовавших друг другу свои строки.

Юлия Друнина и Алексей Каплер. Он был старше ее на двадцать лет, за его плечами к моменту их встречи теснились не только популярные в ту пору кинофильмы по его сценариям, но и десять лет воркутинскИх лагерей как расплата за девчоночью влюбленность в него дочери «отца всех народов» Светланы Сталиной. За спиной Юлии Друниной все еще звучало в те пятидесятые, как и в последующие, эхо войны, с которой она принесла, помимо двух ранений, еще и священное чувство товарищества и человеческого достоинства. За ее спиной и вокруг нее бурлило голодное, бедное, по-своему счастливое и несчастливое время, когда Юлия Друнина писала:

 

Я, признаться, сберечь не сумела шинели —

На пальто перешили служивую мне.

Было трудное время.

К тому же хотели

Мы скорее забыть о войне.

Я пальто из шинели давно износила,

Подарила я дочке с пилотки звезду.

Но коль сердце мое тебе нужно, Россия,

Ты возьми его, как в сорок первом году!

 

Теперь, перечитывая это и другие известные стихотворения поэтессы, заново для себя отмечаешь: как же точно передают они настроение тех лет и того поколения, какие реальные детали и образы несут в себе, какую правдивую, неприукрашенную летопись событий, начатую рано повзрослевшей и чуткой к поэтическому слову школьницей, представляют читателю... Летопись, эпиграфом к которой — от первой до последней страницы — могло бы стать всего одно, как пароль, слово «Россия». Россия, единственно ради которой стоило жить и прежде всего любить.

Алексей Каплер ушел из жизни в семьдесят девятом году после непродолжительной и тяжкой болезни. Но не ушла из жизни неподвластная тлену Его любовь к Ней. Осталась в жизни и незатихающая Ее любовь (боль?) к Нему. И на все последующие двенадцать лет бытия растянулись не прекращающиеся ни на год, ни на день — порой по-друнински логичные, подчас по-друнински же необъяснимые, иногда достойные восхищения, а изредка — всего лишь недоумения — ее настойчивые попытки облечь бесплотное, по существу, минувшее и потому невозвратное в новую, живую и жизнестойкую плоть. Чем-то заполнить образовавшуюся в душе пустоту, временами пугавшую ее своей непроглядностью яму бездонного одиночества. Лишь спустя время выдохнула Друнина в ответ на расхожее «незаменимых нет» свое выстраданное: «Нет заменимых...»

Кто говорит, что попытка — не пытка? Для нее эти слова стали синонимами. Всегда и везде старавшаяся держать спину прямой, Юлия стоически испытывала свой характер, словно постоянно ища подтверждений тому, что не стала слабой.

Пыткой было для нее, так и не преодолевшей в глубине души трогательной подростковой застенчивости и скованности, трибунное и публицистическое участие в общественной писательской жизни — во имя защиты чести своего поколения, подлинных представителей которого становилось все меньше, а значит, и здесь ее подстерегало одиночество.

Пыткой обернулись некогда совершаемые с А.Каплером походы по старокрымским горно-лесистым дорогам. Теперь для этих походов требовались случайные попутчики, а целью становилось старокрымское кладбище, где на гладкой черной мраморной плите рядом с именем любимого человека было загодя ею оставлено место для своего имени. Над этой плитой, с таким трудом перевезенной из Москвы, продолжалась пытка памятью, пытка Старым Крымом. Пытка — попытка найти оправдательную оценку своей — без Него — жизни, только лишь своего дыхания, только лишь своего творчества, только лишь своего общения со старыми и новыми друзьями. Но вновь и вновь крепло именно на этом покатом взгорке убеждение, что никем и никогда она не будет понята так, как Им.

Пыткой стало и то, что всегда было ее спасением, — творчество. О чем бы она ни писала, какую бы манящую свободу ни обещала ей жизнь, все, что происходило с ней и со страной, все, что так или иначе затрагивало ее сердце, измерялось только Им, Его принципами, Его порядочностью, Его былой поддержкой. А следовательно, и творческая свобода могла быть безграничной лишь в совмещении с памятью о Нем. То есть в совмещении с одиночеством.

Чем заменить такое? Она пыталась (одновременно и мужественно, и беспомощно) скорректировать неожиданное для себя решение заново наладить личную жизнь.

Но это обернулось, пожалуй, наиболее жестокой из всех пыток и для нее, и для человека, которого она безжалостно и упрямо силилась втиснуть в рамки своей памяти о прошлом. Прошлое не вмещалось в настоящее, не тускнело, не желало быть заменяемым. И она опрометью, как в омут, снова бросилась в свое одиночество, повторяя, что именно тут — ее истинное спасение.

И все-таки — были друзья, было почетное депутатство в Верховном, горбачевском, Совете страны, были секретарства в «большом» Союзе и Союзе российских писателей, были членства в редколлегиях «Знамени» и «Литературной газеты». Но все это при кажущейся своей многозначности никак не могло перевесить опасно утяжелявшейся чаши столь притягательного одиночества.

А извечная незащищенность художника перед вздыбленным глобальными перетрясками обществом? А болезненная переоценка тех ценностей, с которыми и подчас ради которых была прожита жизнь? А, наконец, измучившая ее, истощившая силы бессонница, не пропустившая буквально ни одной ночи начиная с первой послевоенной?..

— Знаешь, Татьяна, — могла она сказать, прищурившись, посреди любого домашнего разговора, выбрав короткую паузу или же напряженно сидя за баранкой своего «жигуленка» («приручение» его тоже во многом было необходимо ей как доказательство права на жизнь), — тебе это, наверное, не понять, но можешь мне поверить. Я устала от бессонницы. А если и засыпаю на три-четыре часа, наглотавшись снотворного, то иногда в забытьи мне не хочется просыпаться. Знаешь, я была бы рада однажды не проснуться. Ей-Богу, это не самое плохое...

Можно было сердито пристыдить ее за эти казавшиеся малодушными слова; можно было обратить их в шутку, можно было просто отмахнуться от них: красивая, внешне благополучная женщина, тщательно следящая за своей внешностью, за тем, как она выглядит на людях, насколько идут ей элегантный костюм или романтическое шелковое платье... Да не просто женщина, а поэтесса, еще не переступившая к тому же за гребень общественного и читательского интереса к себе... Разве такие обрывают жизнь своей рукой? И никто, кроме нее самой, не видел, не чувствовал с такой остротой, как ширилась и затягивала ее в свою глубину сперва год за годом, а напоследок — час за часом та губительная полынья безысходности, на кромке которой она все еще строила, воздвигала одну защитную преграду за другой: говорила о новой книге; ждала очереди на новую машину; собиралась перевезти прах Каплера с кладбища в Старом Крыму на кладбище в Москве; загадочно улыбаясь, звала на прогулку по Петровскому парку, чтобы рассказать о последней, тайной и светлой увлеченности «одним человеком»... А между тем ее уход был, как выяснилось, продуман до мельчайших подробностей еще как минимум год назад. По той же короткой тропинке на даче в Пахре, где каждая пылинка помнила о двух неразлучных, о Нем и о Ней, Юлия прошла в последний раз двадцатого ноября. Последний путь — от дачного крыльца до дачного гаража. Последнее снотворное. Включенная «печка». Последний сон. Такой уход не мог обезобразить ее внешность: женщина имела право выглядеть женщиной и после смерти. Записка, адресованная милиции, с просьбой никого не винить. Записки — близким. Записка — подруге, В. Орловой, вдове поэта Сергея Орлова. Записка, дружески обращенная к моему мужу, Владимиру Савельеву. Эту, последнюю, я сознательно привожу здесь полностью: слишком часто факт самоубийства обрастает впоследствии небылицами, а если уж кто и не защищен перед досужими вымыслами, так это именно те, которые никогда уже не смогут произнести «потом» ни слова в свою защиту.

 

«Володя, считаю тебя хорошим товарищем, потому (как известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным) обременяю просьбами помочь моим ребятам с похоронами (в смысле, «подтолкнуть» СП), а мне с посмертной новой книжкой. 

Почему ухожу? По-моему, оставаться в этом ужасном, передравшемся, созданном для дельцов с железными локтями мире такому несовершенному существу, как я, можно только имея крепкий личный тыл... 

А я к тому же потеряла два своих главных «посоха» — ненормальную любовь к старокрымским лесам и потребность «творить»... 

Оно и лучше — уйти физически не разрушенной, душевно не состарившейся, по своей воле. Правда, мучает мысль о грехе самоубийства, хотя я, увы, неверующая. Но если Бог есть, он поймет меня... 

Обнимаю, прости, живи долго! 

Ю. 20/XI-91 

Пахра»

 

Рукопись новой книжки лежала на видном месте. Юлия перепечатала — сама — ее всю. Дала и название — «Судный час». Один из разделов книги — Ее стихи Ему и Его письма, записки, телеграммы Ей.

...Помню, Сергей Наровчатов как-то заметил, что поколение, вернувшееся с войны двадцати-, двадцатипятилетним, не явило миру и русской поэзии какое-то единственное выдающееся литературное имя, но создало сообща — в меру литературного таланта каждого — многогранный и яркий образ Поэта фронтового поколения.

Не убеждена в абсолютной верности этого утверждения, но если это все же так, то одна, совсем особая грань этого собирательного образа — поэзия Юлии Друниной.

Татьяна Кузовлева (Предисловие к книге Юлия Друнина «Неповторимый звездный час») 

 

* * *
Я столько раз видала рукопашный,
Раз наяву. И тысячу - во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.


* * *
В неразберихе маршей и атак
была своя закономерность всё же:
Вот это - друг,
А это - смертный враг,
И враг в бою
Быть должен уничтожен.


А в чёткости спокойных мирных дней,
Ей-богу же, всё во сто раз сложней:
У подлости бесшумные шаги,
Друзьями маскируются враги...

 

* * *

Смешно, что считают сильной,

Просто смешно до слез! -

Дочерь твоя, Россия,

Я не пугаюсь гроз.

 

Но мелкой грызни мышиной

До паники я боюсь,

Узкую давит спину

Всякий житейски груз.

 

Яростно Время мечет

Беды со всех сторон.

Обороняться нечем -

Последний храню патрон...

 

* * *

Убивали молодость мою
Из винтовки снайперской,
В бою,
При бомбежке
И при артобстреле...
Возвратилась с фронта я домой
Раненой, но сильной и прямой —
Пусть душа
Едва держалась в теле.

И опять летели пули вслед:
Страшен быт
Послевоенных лет —
Мне передохнуть
Хотя бы малость!..
Не убили
Молодость мою,
Удержалась где-то на краю,
Снова не согнулась,
Не сломалась.

А потом —
Беды безмерной гнет:
Смерть твоя...
А смерть любого гнет.
Только я себя не потеряла.
Сердце не состарилось
Ничуть,
Так же сильно
Ударяет в грудь,
Ну, а душу я
В тиски зажала.

И теперь веду
Последний бой
С годами,
С обидами,
С судьбой —
Не желаю
Ничему сдаваться!
Почему?
Наверно, потому,
Что и ныне
Сердцу моему
Восемнадцать,
Только восемнадцать!

 

* * *

Я родом не из детства - из войны.
И потому, наверное, дороже,
Чем ты, ценю я радость тишины
И каждый новый день, что мною прожит.

Я родом не из детства - из войны.
Раз, пробираясь партизанской тропкой,
Я поняла навек, что мы должны
Быть добрыми к любой травинке робкой.

Я родом не из детства - из войны.
И может, потому незащищённей:
Сердца фронтовиков обожжены,
А у тебя - шершавые ладони.

Я родом не из детства - из войны.
Прости меня - в том нет моей вины...

 

* * *

Не бывает любви несчастливой.
Не бывает... Не бойтесь попасть
В эпицентр сверхмощного взрыва,
Что зовут "безнадежная страсть".


Если в душу врывается пламя,
Очищаются души в огне.
И за это сухими губами
"Благодарствуй!" шепните Весне.


* * *

Нельзя привыкнуть к дьявольскому зною,
Все вытерпеть, сжать зубы, не упасть,—
Мы каждый раз бредем, как целиною,
По той стране, что называют "Страсть".


Где невозможно досыта напиться,
Где ветер пыль горячую кружит,
Где падают измученные птицы,
Где манят и морочат миражи...

 

* * *

Мне дома сейчас не сидится,
Любые хоромы тесны.
На крошечных флейтах синицы
Торопят походку весны.

А ей уже некуда деться,
Пускай с опозданьем - придет!
...Сегодня на речке и в сердце
Вдруг медленно тронулся лед.

 

* * *

Как объяснить слепому,
Слепому, как ночь, с рожденья,
Буйство весенних красок,
Радуги наважденье?

Как объяснить глухому,
С рожденья, как ночь, глухому,
Нежность виолончели
Или угрозу грома?

Как объяснить бедняге,
Рожденному с рыбьей кровью,
Тайну земного чуда,
Названного Любовью?

 

Еще стихи Юлии Друниной можно почитать на Литере

 

А в Озоне можно приобрести книги со стихами Юлии Друниной "Не бывает любви несчастливой" и "Память сердца. Стихотворения"

 
« Пред.   След. »
 
Изюминки
С.Пил, А.Бродски - Любовь и зависимость"Существует распространенное убеждение, что аддикция возникает автоматически в том случае, когда некто достаточно часто принимает достаточно большие дозы определенных наркотиков, особенно опиатов. Недавние исследования, которые мы будем цитировать в этой главе, показали, что это допущение не верно. Люди по-разному воспринимают сильные наркотики, даже при регулярном приеме. В то же время, они реагируют на целый ряд различных веществ (так же, как на переживания, которые не имеют никакого отношения к наркотикам) сходными паттернами поведения. Реакция на принятый наркотик определяется личностью, культуральным фоном, а также ожиданиями и чувствами по поводу данного вещества. Другими словами, источники аддикции находятся в личности, а не в наркотике".
 
Последние новости на сайте










Powered by Mambo 4.5.1


Rambler's Top100 Женский портал, женских каталог, все для женщин! История изменения тИЦ